Краткосрочный и долгосрочный эффекты для России принципиально различаются

Россия и Китай за последние годы существенно нарастили сотрудничество в энергетической сфере. Однако ситуация в Персидском заливе стала стресс-тестом не только для российско-китайского сотрудничества, но и для мировых энергетических рынков. Об этом заявил директор Центра экономической экспертизы Института государственного и муниципального управления НИУ ВШЭ Марсель Салихов в ходе своего выступления на городском завтраке Российского совета по международных делам (РСМД), который состоялся в Библиотеке им. Ф.М. Достоевского в Москве.

В мероприятии также приняли участие директор Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ ВШЭ, член РСМД Василий Кашин, заместитель руководителя Департамента международных отношений НИУ ВШЭ Дмитрий Новиков и научный сотрудник Института международных исследований МГИМО МИД России Адлан Маргоев.

Модераторами дискуссии выступили руководитель программного направления РСМД Юлия Мельникова и программный ассистент РСМД Анна Корзун.

В ходе встречи участники обсудили последствия иранского кризиса для России и Китая, изменения на мировых экономических и энергетических рынках, а также позиции США на Ближнем Востоке по итогам кампании. Кроме того, речь шла о международном значении потенциального мирного соглашения между Вашингтоном и Тегераном и краткосрочных и долгосрочных риски, связанных с его реализацией. Внимание было уделено и актуальной стратегии Москвы и Пекина на Ближнем Востоке, возможностям международных организаций по участию в посткризисном восстановлении региона.

В ходе завтрака также был представлен доклад РСМД «Российско-китайский диалог: функциональные и региональные измерения».

В ходе своего выступления Марсель Салихов подчеркнул, что вопреки информационной повестке, сильнее всего от иранского кризиса пострадали не нефтяной рынок, а нефтехимия и рынок удобрений.

– Через Ормузский пролив проходило более 50% мирового объема нефтехимической продукции, и, в отличие от нефти, по большинству этих товаров не было сформировано стратегического запаса, – заявил эксперт. – Нефтегазовая инфраструктура региона в целом пострадала не столь значительно. Наибольший урон понес СПГ-сектор Катара, что окажет существенное влияние на мировой рынок СПГ. Рынок золота отреагировал на кризис нетипично: вместо ожидаемого роста на фоне геополитической напряженности цены упали примерно на 15%.

Есть распространенное мнение, что главным энергетическим бенефициаром ситуации стали США, однако, по словам Салихова, оно не соответствует действительности.

– США остаются нетто-импортером энергоресурсов, и, хотя отдельные нефтяные компании выигрывают, экономика страны в совокупности скорее несет потери. Так, рост цен на бензин на внутреннем рынке стал одним из факторов, подтолкнувших администрацию к завершению конфликта, – напомнил эксперт.

Что касается России, в краткосрочной перспективе она оказалась в выигрыше прежде всего за счет роста цен на нефть: средняя цена URALS, составлявшая до конца февраля менее 50 долл./барр., на пике кризиса превысила 100 долл./барр. Однако эффект был частично нивелирован возросшими издержками на транспортировку. Ожидавшегося роста мировых цен до 150–200 долл./барр. таже не произошло, поскольку Китай задействовал стратегические резервы, импорт нефти сократился, что стало стабилизирующим фактором для рынка. При этом Китай параллельно сократил закупки именно российской нефти – с 1,8 до 1,1 млн барр./сутки.

– Кризис обнажил уязвимость сегмента СПГ как такового: в отличие от трубопроводных поставок, этот сегмент оказался более рискованным, несмотря на то что мировой рынок в последние десятилетия активно смещался в его сторону. Уровень воспринимаемого риска вырос практически по всем направлениям, что в моменте оказывает положительное воздействие на российское предложение за счет роста издержек добычи и производства энергоресурсов в регионе, – заявил директор Центра.

Краткосрочный и долгосрочный эффекты для России принципиально различаются. В краткосрочной перспективе ситуация принесла дополнительные доходы бюджета и укрепила позиции российского предложения нефти и газа, а также удобрений. В долгосрочной перспективе тенденции будут скорее негативными для традиционного российского нефтегазового сектора: кризис продемонстрировал риски зависимости стран-импортеров от ближневосточных энергоресурсов, а значит тренд на энергопереход, в том числе со стороны Китая, усилится. С точки зрения нефтяного рынка кризис представляет собой временный шок предложения, эффект которого будет постепенно сходить на нет, оставляя долгосрочный осадок в виде переоценки рисков.

По словам Салихова, оценить реальный масштаб ущерба иранской нефтяной инфраструктуре пока сложно.

– Предположительно он не так велик, как может казаться, поскольку иранская нефтяная промышленность долгое время находится под санкциями и за эти годы стала в значительной мере самодостаточной, в том числе в части производства оборудования, – заявил эксперт. – Ключевым остается вопрос о том, какие санкционные ограничения будут сняты и кто будет готов оплачивать иранскую нефть в долларах: системное наращивание добычи потребует масштабных иностранных инвестиций, а инвестировать в текущих условиях крайне рискованно.

Прежняя стратегия США на «нефтяное удушение» Ирана не достигла цели: иранский экспорт не прекращался и почти полностью переориентировался на Китай в обход ограничений. По мере смягчения санкций Иран сможет диверсифицировать круг покупателей, а нынешний дисконт для Китая будет сокращаться, резюмировал Марсель Салихов.