Нажимая кнопку «Согласен», Вы подтверждаете то, что Вы проинформированы об использовании cookies на нашем сайте

В сентябре в издательстве «ИНФРА-М» вышла монография «Государственный контроль в зарубежных странах», подготовленная авторским коллективом экспертов Института государственного и муниципального управления НИУ ВШЭ в области контрольно-надзорной деятельности (КНД). Уникальное исследование содержит подробное описание 18 наиболее популярных и значимых механизмов контрольно-надзорной деятельности, которые применяются в зарубежной практике государственного управления. О способах регулирования госконтроля, государственном рейтинговании бизнеса и конкретных примерах, которые могли бы внедряться в России, мы поговорили с заместителем директора ИГМУ Сергеем Плаксиным, старшими научными сотрудниками Александром Чаплинским и Александром Кнутовым и главным экспертом ИГМУ Даниилом Алимпеевым.

Сергей Плаксин

Даниил Алимпеев

Александр Чаплинский

Александр Кнутов
«Все страны пришли к текущему состоянию системы контроля и надзора разными путями»
— Кому и когда пришла в голову идея посмотреть, что в сфере КНД происходит в других странах?
Александр Кнутов:
— Шестнадцать лет мы выпускаем ежегодные доклады для Российского союза промышленников и предпринимателей, и разговоры о том, что нужна такая энциклопедия по зарубежным кейсам, периодически появлялись. Но если раньше исследования в области КНД всегда были направлены на решение конкретной задачи — нужно было обосновать, подобрать примеры из международного опыта, — то сейчас мы работали без запроса. И это первый такой комплексный взгляд на международный опыт: ничего подобного никто раньше не делал.
Даниил Алимпеев:
— Свою роль сыграло появление искусственного интеллекта как мощного помощника на этапе первичного сбора информации. Если бы мы искали ее вручную, написание такой монографии заняло бы лет пять. Разумеется, за этим следует обязательная верификация данных, но ИИ сильно сокращает языковой и культурный барьер.
Александр Чаплинский:
— Я, начав писать первую главу, решил все искать вручную: на мой взгляд, ИИ делал слишком много ошибок. Но постепенно я сдался, поскольку ИИ стремительно прогрессировал.
Сергей Плаксин:
— Кроме искусственного интеллекта, у нас появился интеллект естественный — наши молодые коллеги. То есть была классическая схема «учитель — ученик», когда у старшего коллеги был в помощь менее опытный, более молодой. Все наши помощники — студенты факультета права Высшей школы экономики, и все они внесли огромный вклад. И если раньше при исследовании мирового опыта мы, как слепцы, ощупывали разные части слона, то теперь мы наконец увидели этого слона целиком.
— Какой период вы исследовали в книге, насколько актуальные кейсы в ней приведены?
Даниил Алимпеев:
— Мы собрали самую последнюю информацию, которую можно было найти по большинству глав, и если что-то и поменялось к моменту выхода книги, то все равно речь идет о последних нескольких месяцах.
— Что при ближайшем рассмотрении оказалось сделано лучше в России и хуже в зарубежных странах, и наоборот?
Даниил Алимпеев:
— В каждом разделе у нас есть уроки для России, но мы совершенно точно не придерживаемся подхода «а давайте внедрять все-все, что нашли».
Сергей Плаксин:
— Крайне важно отметить, что у нас не просто подборка кейсов под определенную гипотезу. У нас по каждому из инструментов предложена типология его применения в различных странах. То есть это больше аналитический продукт, чем обзорный, я бы так сформулировал.
Наш анализ показывает, что страны пришли к текущему состоянию своей системы контроля и надзора разными путями. И эти пути были исторически обусловлены. В странах постсоветского лагеря, к которому относимся и мы, все обустроено примерно по одной схеме. То есть в значительном количестве стран СНГ — это и Казахстан, и Беларусь — мы видим производные от советской системы, когда органы государственного контроля фактически осуществляли хозяйственный контроль за государственными предприятиями. И требовалось ограничить и упорядочить их деятельность в соответствии с новыми механизмами регулирования. Фактически все мы пришли в эту точку из советского прошлого.
Если же говорить о других странах, то некоторые пришли из анархии, из абсолютного отсутствия каких бы то ни было правил. И это хорошо видно по их регулированию.
При этом во всем мире осознают, что невозможно контролировать всех. И поэтому ищут способы и решения, кого контролировать и как.
— А мы знаем ответ на этот вопрос?
Сергей Плаксин:
— Самый прогрессивный ответ — это применение риск-ориентированного подхода. Он по-разному развивается в странах, но проблему селективности контроля понимают все. Если говорить о России, то этот инструментарий находится у нас на достаточно продвинутом уровне.
— Кто из стран первым внедрил риск-ориентированный подход в госуправление?
Даниил Алимпеев:
— Он перекочевал из бизнеса, из экономической теории. И это следствие, скорее, в большей степени англо-американской системы, поскольку именно там сильно развита ориентация на комплаенс, на проверку своих контрагентов, на оценку рисков взаимодействия, особенно в страховой и банковской деятельности. Постепенно эти инструменты начали внедряться в госуправление, потом конкретно в инспекции, а дальше уже распространились по всему миру.
Сейчас даже страны с континентальной правовой системой, которая больше ориентирована на всеобщее исполнение правил, чем на отдельное управление по кластерам, перешли на риск-менеджмент.
— Но мы из тех стран, которые довольно эффективно выстраивают общий подход…
Сергей Плаксин:
— В нашей стране выстроена достаточно четкая иерархическая система: есть мощнейшая руководящая роль правительства, есть мощнейшая методологическая роль Минэкономразвития. В книге как раз есть глава про координацию инспекций. И мы видим, что у нас уровень координированности крайне высок.
Опыт США интересен с точки зрения многообразия. У них каждый штат может придумать что-то свое, органы власти могут выстроить свою систему рисков. То есть у них разнообразия больше, но сказать, какая страновая система более эффективна, нельзя, поскольку, как я уже говорил, у всех был свой путь.
Какие-то элементы интереснее и эффективнее у них, какие-то — у нас. Про это и есть наша книга — показать, как и у кого все устроено. Мы, например, четко видим, что у нас масса интересных решений, которые другие страны могли бы заимствовать.
Вообще один из центральных вопросов, который поднимается на протяжении всей книги, — это «ни в одной стране не могут контролировать всех, и ни в одной стране не пытаются контролировать все». Да, в некоторых странах есть требования, которые принял парламент 500 лет назад, и они почему-то пусть будут: так, с их точки зрения, исторически правильно. Но эти требования номинальные: фактически их никто не применяет и не исполняет.
— Но пока там никто не написал такой монографии…
Даниил Алимпеев:
— Когда мы эту книгу уже написали, стали обсуждать, а не повторить ли этот опыт для международного читателя, только уже на английском языке и про российскую систему. Конечно, какие-то вещи носят индивидуальный характер и просто экстраполировать их не получится, но по многим направлениям, особенно связанным с общим снижением уровня административного давления, с цифровизацией, российский опыт, безусловно, кого-то мог бы удивить.
— Возвращаясь к США, в чем принципиальное отличие между системами контроля там и в нашей стране?
Александр Кнутов:
— Начнем с того, что законодательство разных штатов может кардинально отличаться. Соответственно, контрольная деятельность может быть организована в разных штатах и даже в разных органах внутри одного штата по-разному. Кроме того, обычным для американской практики является наличие следователей в составе многих контрольно-надзорных органов. Такие органы могут не только наложить административное наказание, но и возбудить и расследовать уголовные дела за нарушение требований.
Даниил Алимпеев:
— Для многих в США один из самых грозных органов — EPA (Environmental Protection Agency), Агентство по охране окружающей среды. Почему? Потому что у него очень широкие правоохранительные возможности. Они могут возбуждать уголовные дела, связанные с загрязнением окружающей среды, они могут арестовывать счета и в этом плане обладают полномочиями, которые нашим контрольным органам и не снились.
Александр Кнутов:
— У нас, если допущено серьезное нарушение природоохранных требований и причинен вред окружающей среде, контрольные органы могут максимум взыскать штраф и ущерб. Для применения более серьезных последствий необходимо вмешательство правоохранительных органов. В США у природоохранного органа гораздо больше средств реагирования. В целом у меня возникло ощущение, что дискреция у инспекторов гораздо выше в западных странах и в Северной Америке. У наших контролеров эти полномочия сильно ограничены.
Даниил Алимпеев:
— Они ограничены именно законом. И мы часто видим, что дополнительные требования появляются именно там, где есть опасения в отношении инспекторов: государство предполагает, что они будут злоупотреблять своими полномочиями. Конечно, это не означает, что в других странах таких проблем нет. Но в этих странах у государства нет таких базовых опасений — обычно оно даже не регламентирует деятельность контролирующих органов.
Плюс надо понимать, что в США, с учетом прецедентного характера правовой системы, есть очень сложные и дорогие, но достаточно эффективные процедуры судебного обжалования. К примеру, еще в 1980-е годы случился громкий судебный процесс с участием EPA и одной из крупнейших нефтяных компаний — Chevron. На основании этого дела (Chevron U.S.A., Inc. v. Natural Resources Defense Council, Inc., 467 U.S. 837 (1984)) фактически сформировалась доктрина современного административного права в США, был придуман тест для оценки дискреции контрольного органа.
Александр Кнутов:
— Я не соглашусь с Даниилом в части эффективности процедуры обжалования. Я писал об этом главу в монографии и могу сказать, что их система обжалования действий и решений инспекторов чрезмерно забюрократизирована и очень обременительна. Как и любые судебные разбирательства в США, это дорого. Я глубоко погрузился в тему, даже зашел на местный форум и посмотрел, какие советы дают работодателям, если у них обнаружили нарушения правил охраны труда, например.
— И какая процедура?
— Прежде чем наложить штраф, Управление по охране труда США (OSHA) приглашает вас на так называемую конференцию, сообщает, что обнаружило такие-то нарушения, за которые последуют такие-то санкции. Дальше вы можете согласиться или не согласиться с их доводами. Если вы соглашаетесь, они могут предложить «сделку с правосудием» и дать поблажку в виде, например, снижения штрафа. Если вы не соглашаетесь и их позиции не сильны, требования могут снизить. Если же стороны войдут в клинч, то дальше уже квазисудебная процедура, где интересы контрольного органа представляет адвокат Министерства труда, интересы контролируемого лица — его представитель. Само дело слушает административный судья. Впоследствии решение судьи по административным делам можно обжаловать в обычных судах. Такие дела могут тянуться многие годы.
Александр Чаплинский:
— Мне кажется, многое зависит от того, какой сюжет разбирается. Есть сферы, где мы продвинулись дальше, чем, наверное, подавляющее большинство стран.
— Например?
— Например, в части создания реестров контрольных мероприятий. В России действует Единый реестр контрольных (надзорных) мероприятий. По сути, он является централизованным общенациональным реестром. Это ресурс, которым пользуются десятки тысяч инспекторов и сотни тысяч, миллионы проверяемых предприятий. Такие реестры в мировой практике встречаются редко. В основном у всех локальные, отраслевые реестры, которые ведут сами контролирующие органы.
Следующей ступенью развития может являться общенациональный реестр, в котором сведения структурированы не по отдельным мероприятиям, а по предприятиям. Соответственно, в реестре на каждое контролируемое лицо есть досье, в котором собрана информация обо всех проведенных проверках, их результатах, нарушениях и наложенных наказаниях. Но найти в мире такие реестры не удалось. То есть это чисто гипотетический уровень развития.
Есть сюжеты, где, так скажем, половина на половину. Вот есть, например, реестр обязательных требований. С одной стороны, хорошо, что его вообще сделали, но пользоваться им предпринимателю неудобно. Его можно использовать в качестве эталонных данных для того, чтобы указывать выявленные нарушения в Едином реестре контрольных мероприятий, то есть для внутренних нужд государства он годится, а вовне — не подходит.
В мире есть примеры, когда реестры открыты и пользоваться ими удобно как государственным органам, так и частным лицам. Например, в США есть Кодекс федерального регулирования. Это не нормативный акт, а бюллетень и сайт для систематизации обязательных требований: его условно можно сравнить с библиотекой ведомственных актов, где каждая сфера регулирования — стеллаж в библиотеке, отрасль — полка на стеллаже, а у каждого требования есть уникальный индекс, позволяющий понять место данного требования во всей системе регулирования.
Есть направления, где нам довольно далеко до лидеров. Например, в сфере использования интернета вещей и применения БПЛА для удаленного контроля Китай является бесспорным лидером. России пока далеко до китайского масштаба внедрения таких технических инструментов.
«Первая мысль такая: люди просто не умеют ездить, давайте введем права»
— Вы говорите, и в книге об этом тоже рассказывается, что в некоторых странах плотность контроля выше. С чем это связано?
Сергей Плаксин:
— Что такое хороший контроль? Это когда нет случаев причинения вреда. Достигнуть этого можно разными способами. Например, система мониторинга, в которой видно: вот здесь возрастают случаи причинения вреда и нужно на это реагировать. То, что называется риск-ориентированным регулированием, то есть, когда мы смотрим именно за динамикой случаев причинения вреда и у нас есть большое количество инструментов реагирования.
Даниил Алимпеев:
— На эту тему хороший пример с квадроциклами в Австралии нашел и описал Александр (Чаплинский. — Ред.). В этой стране квадроциклы активно используются не только для развлечений, но и в сельском хозяйстве. В последние два десятилетия количество аварий с квадроциклами значительно выросло. Регулирующие органы провели полноценный анализ статистики аварий с привлечением внешних экспертов. Только после этого были разработаны новые правила.
Александр Чаплинский:
— Важно, что они анализировали не количество несчастных случаев, а их причину. Потому что первая мысль обычно такая: ну, люди просто не умеют ездить, давайте введем права. Или будем регистрировать квадроциклы. Введем запрет или серьезные ограничения. Но когда эксперты проанализировали все случаи, то поняли, что проблема в неустойчивости квадроцикла. Если он переворачивается, то человека просто придавливает, он ничем не защищен. В результате было введено требование о том, что продаваемые квадроциклы должны быть оснащены дугами безопасности. Это хороший пример риск-ориентированного регулирования.
Сергей Плаксин:
— Умное регулирование состоит как раз в том, чтобы докопаться до причины, а не просто наложить запрет.
— Для государства это может быть сложнее, а для предпринимателей — затратнее…
Даниил Алимпеев:
— Часто у людей есть ощущение, что все проблемы можно решить контролем. Но потому и важен анализ рисков не только с точки зрения «как контролировать», но и с точки зрения «как регулировать». Потому что причина, может быть, не связана с контролем. Возьмем те же самокаты. Их можно просто запретить, и проблема сама себя нивелирует. Но дело в том, что чаще всего аварии происходят из-за отсутствия разделения транспортных потоков. То есть сейчас у нас в городе формируется взаимосвязанная инфраструктура пешеходов и средств индивидуальной мобильности, которые двигаются с разными скоростями, мешают друг другу, пугают друг друга, и это все приводит к авариям.
На самом деле проблему нужно решать с позиции больших градостроительных проектов. И это уже выходит далеко за рамки просто контроля. Когда-то ведь и автомобилей не существовало в наших городах, и они тоже создавали проблемы для лошадей и пешеходов на узких улочках.
Сергей Плаксин:
— Да, когда-то были в Москве права на обычный велосипед и ограниченные места, где можно было кататься. Народ ездил к Петровскому путевому дворцу — там разрешалось. Так что ничего нового нет, только теперь не велосипеды, а электросамокаты.
Даниил Алимпеев:
— Конечно, не все проблемы требуют таких серьезных градостроительных решений, как создание новых велодорожек в старой застройке. Есть ряд менее ресурсных проблем. Но зачастую никто не думает, как их решить превентивно. Если говорить об одном из главных выводов, который можно сделать из международного опыта, — цикл регуляторной политики должен быть полноценным. Все сосредоточились на реформе именно контроля, но до него есть установление требований, а до этого — анализ всего существующего массива этих требований. И вот эти моменты, которые связаны именно с регуляторикой, должны выходить на первый план. То есть в реальности цикл состоит из нескольких этапов, где контроль — это просто уже последующий этап, завершающий, по сути.
«Они исходят из презумпции добросовестности инспектора»
— В ряде стран нет таких жестких ограничений на количество проверок, как у нас. Почему? Неужели у всех все в порядке?
Александр Чаплинский:
— Там исходят из презумпции добросовестности инспектора. Зачем нам ограничивать количество проверок? Ведь инспектор не будет злоупотреблять полномочиями и проверит только то, что действительно нужно проверить. Сделает это быстро, не нарушая прав бизнесмена, и если все в норме — уйдет.
— Для многих идеальный сценарий…
— Противоположный подход: мы не доверяем инспектору, потому что заранее думаем, что он либо глуп, либо коррупционер. И вот тогда мы начинаем прописывать всякие правила, усиливать надзор, потому что вдруг инспектор будет выполнять свою работу неправильно.
Даниил Алимпеев:
— В публичном праве часто говорят про социальные страхи. И государство, пытаясь эти страхи предотвратить, зачастую устанавливает избыточное регулирование даже для своих служащих, идет по пути максимальных ограничений на деятельность инспектора.
— Насколько опыт, который описан в книге, может нам пригодиться, что можно предложить внедрить в российскую систему КНД?
Сергей Плаксин:
— Недавно у нас состоялось первое заседание научно-экспертного совета Минэкономразвития по контрольно-надзорной деятельности, и был как раз задан вопрос, каким образом можно модифицировать, развивать механизм соглашения инвестиций вместо штрафов. У нас есть про это глава, в которой прямо содержатся предложения для России. На основании этих предложений какие-то конкретные идеи мы сформулируем.
Также в качестве инструмента, который связывает мир реально применяемыми требованиями, нам понравились так называемые проверочные листы. В нескольких главах мы об этом упоминаем: какие бывают проверочные листы, что за требования в приоритете, какие системы оценивания используются и как выявляются нарушения. Это такая продвинутая система, которая работает и на бизнес, и на государство: одним позволяет понять, что будет проверка, другим — создает рамки для деятельности.
Даниил Алимпеев:
— Одно дело — общий массив требований под общепит, другое — требования под конкретный ресторан. А если у ресторана есть лицензия на алкоголь, а если там живая рыба в аквариуме плавает? Таких вот нюансов множество, и исходя из этих особенностей можно применять разные обязательные требования. Создать такой набор персонализированных требований — это, конечно, задача государства.
— То есть система выстроена более гуманно в отношении предпринимателей, бизнеса. В России такой подход применим?
Сергей Плаксин:
— Можно сказать, что у нас разворот в сторону человечности, безусловно, происходит. Сейчас, например, мы видим, что вместо проверок проводятся профилактические визиты. И очевидно, что это большой поворот в сторону гуманизации, потому что цель государства в итоге — не собрать штрафы, а обеспечить соблюдение требований. Конечно, те механизмы, которые развиты в нашей стране и которые централизованно создаются, пора повернуть лицом к людям. Потому что у них есть и второе применение. Например, наш Единый реестр контрольных (надзорных) мероприятий. Сейчас он заточен под деятельность инспекторов. Но в принципе он может иметь функционал и для бизнеса: например, тут напрашивается возможность проверки контрагента. Сейчас мы можем увидеть, какие контрольно-надзорные мероприятия проводились в отношении контрагента, в отношении определенного ИНН. Но чем они закончились? Такой информации нет. Непонятно, например, почему их проводилось так много и с чем это связано.
Александр Кнутов:
— Если говорить о гуманизации, то по сравнению с зарубежными странами у нас точно больше акцента на защите прав предпринимателей. В России много различных гарантий прав бизнеса, механизмов, позволяющих избежать их ограничения.
Сергей Плаксин:
— Да, мы понимаем, что бизнес по-разному и сложно устроен и сделать это непросто. Но такую работу можно вести — это потенциал, который в России предстоит использовать.




.webp)























